1. Этот сайт использует файлы cookie. Продолжая пользоваться данным сайтом, Вы соглашаетесь на использование нами Ваших файлов cookie. Узнать больше.

Авиация

Тема в разделе 'Хобби', создана пользователем Skygrace, 12 апр 2016.

  1. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Предлагаю здесь делится всем что связано с авиацией (книги, музыка, фильмы)
    Лучшие места из книги Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса"
    Я под глубоким впечатлением и что интересно эти описываемые модели жизни имеют аналогии чуть ли не во всех областях (та же хирургия), максимум качеств и возможных нагрузок.

    Ты стремился к ней, ты совершил тысячи тонких обдуманных действий и
    расчетов, ты, как говорят летчики, собрал " в кучу" разбегающиеся стрелки
    приборов, стабилизировал все параметры; ты уверен, что в результате этих
    расчетов и действий тяжелый лайнер -- да что там лайнер -- ты сам, твой
    центр тяжести, твой позвоночник -- направлен точно в торец этой, скрытой
    там, внизу, под свинцовой ватой облаков, полосы -- и... удар в лицо!
    Ты должен этот удар держать.
    Ты замираешь на мгновение. Получил -- и сразу утверждаешься в мире
    зримых ориентиров.

    -----


    В летном училище у меня был момент, когда мне никак не удавался один
    элемент полета. Требовалось пролететь на легком Як-18 вдоль всего аэродрома
    на высоте ровно метр, чтобы запомнить на глаз эту высоту, очень важную при
    производстве посадки. Предыдущий опыт полетов на планере мешал мне: там мы
    садились, по сути, почти на собственные ягодицы, ну, на десять сантиметров
    выше -- у планера не было колес шасси, а только лыжа под полом.
    Встал вопрос о моей летной пригодности: круглый отличник в теории -- а
    "метра не видит". Таких обычно списывали "по нелетной".
    Инструктор, отчаявшись, отдал меня на проверку командиру звена, старому
    летчику Ивану Евдокимовичу Кутько.
    Иван Евдокимович провел со мной воспитательную беседу, которая по
    краткости, емкости и выразительности должна быть занесена каждому летчику в
    первую строку неписаных авиационных законов. Он сказал так.
    - Тебя зовут как -- Вася? Так вот, Вася, повторяй всегда: "Чикалов
    летал на "четыре". Я летаю на "шесть". А вот этот ЧУДАК (он сказал созвучное
    обидное слово), что меня проверяет, вообще летать не умеет. Щас я ему й
    покажу". Повтори.
    Я повторил. Без "того" слова. Он заставил повторить с "чудаком".
    И полетели.
    Как бабка пошептала.
    С тех пор -- и до конца дней своих -- я эту формулу свято исповедую. И
    ни разу, нигде и никогда не было у меня проблем с проверяющими -- любого
    ранга. Любой садился ко мне, и я повторял заветную заповедь: "щас я тебе й
    покажу"...
    Правда, чтобы ему "показать", я "таки й работал" над собой. И сейчас
    работаю.
    Сколько катастроф с проверяющим на борту произошло в авиации из-за
    известной робости капитана перед авторитетом широких погон проверяющего. В
    напряженной ситуации, когда начальник, обычно хуже летающий, комплексующий,
    нервный, "раздергивал" экипаж и подавлял капитана, -- тому было уже не до
    верных и своевременных решений. Вечная проблема: два капитана на борту...
    Безопасность полета ставит перед капитаном единственную задачу:
    правильно оценивать обстановку и быстро, вовремя, решительно действовать
    адекватно ситуации, предвидя и предупреждая ее перерастание в ситуацию
    опасную. И хороший капитан, подобно генералу, не хватает, фигурально
    выражаясь, автомат и не выскакивает из окопа. Он дает команды, а экипаж их
    выполняет.

    -----



    Интересно, сколько кирпичей, один в один, положил в свои стены
    каменщик, работой которого я любуюсь, идя мимо красивого здания? Сколько
    жизней спас хирург, к которому -- не дай бог -- я могу угодить на стол?
    Сколько буханок хлеба испек мастер, который всех нас кормит? Сколько кранов,
    раковин и унитазов установил сантехник за свою жизнь?
    Наверное, за три десятка лет любой профессионал повторил одно и то же
    действие много тысяч раз. И прежде, чем делать, он готовился, учился и думал
    наперед.
    Так же и я думаю наперед. Цена мягкой посадки на самолете, особенно на
    тяжелом лайнере, достаточно высока. Ошибку на посадке не исправишь, второй
    раз не сядешь, разве что после "козла"... Случаются и "козлы". Потом лежишь,
    думаешь... сон не идет.
    Я всегда задавал себе вопросы. Ну почему вот он может, а я нет. Почему
    у человека из рук выходит вещь, а у меня... Почему он берется за дело так
    уверенно, от него исходит такая надежность, а я утопаю в сомнениях и никак
    не решусь... и что люди подумают...
    Таких вот -- сомневающихся, стеснительных, неуверенных, завидующих и
    комплексующих людей -- предостаточно. И я таким был, долго, и даже уже вроде
    бы связав свою жизнь с авиацией, прикоснувшись к ней, все ужасался
    сложности, глубинам и тонкостям ее и не верил, что смогу занять в ней
    надежное место, делать серьезное дело и нести ответственность.
    Пока не полетел на планере в аэроклубе. И -- все. Как ветер затрепал
    рукава рубашки и засвистел в ушах, я понял: это -- мое.
    Большинство летчиков приводит в авиацию романтика, и абсолютное
    большинство из нас остаются романтиками до конца. Это -- стержень профессии,
    это -- игла, на всю жизнь.
    Когда я осознал, что мне выпало такое счастье -- учиться на пилота, что
    я попал в тот мир, о котором едва осмеливался мечтать, что своим трудом
    преодолел все эти препятствия, конкурсы, экзамены и медкомиссии, я сказал
    себе: буду стремиться стать лучше всех. Добьюсь. Положу жизнь на алтарь.
    Стану воздушным волком. Стану Мастером.

    -----


    Мне кажется, что капитану не следует слишком совать нос в кухню, в
    технологию работы каждого члена экипажа. Помогла мне в этом разобраться
    "Цусима" Новикова-Прибоя.

    -----


    Критерием завершенности, законченности любого дела, любой вещи является
    красота. И в летном деле, может, как ни в каком другом, красота присутствует
    везде. Красив летящий лайнер -- сколько таких кадров видели мы в кино... Но
    редко кому, единицам из посторонних, случайно повезло попасть в пилотскую
    кабину и поприсутствовать при действе сотворения Полета.
    Так вот: у меня в экипаже главное -- сделать ЭТО красиво.
    Может, красота Дела -- это и есть та красота, которая спасет мир?
    - Садись. Смотри. Учись, как ЭТО делается.
    Так всегда настраиваешь новичка, обычно второго пилота: вот смотри, как
    это можно сделать красиво. Как песню спеть. И -- показываешь руками.
    Это уже красноярская школа.
    Никто никогда не пытался сформулировать, в чем суть этой самой "школы".
    И вообще: что за школа? Почему именно красноярская? Почему не киевская или
    хабаровская?
    Конечно же, есть и другие школы летного мастерства. Но... почему-то в
    свое время в элитном Международном отряде, представлявшем наш Аэрофлот за
    рубежом, чуть не половина летчиков были красноярцы. Видать, таки школа.
    Красноярским летчикам повезло с географическим положением. Самый
    географический центр страны. И полеты: хоть на север, хоть на юг, хоть на
    запад, хоть на восток, хоть куда -- красноярцы летают в любую погоду, в
    любых условиях -- и надежно.
    Чтобы так летать, надо было выработать определенный комплекс
    требований.
    Опыт показал: летать в любых климатических, географических, дневных,
    ночных условиях можно только при строгом соблюдении всех законов и правил.
    Значит, надо требовать.
    Требовательность -- основа. Но надо и знать. Сам изучи, освой,
    растолкуй и научи других, а те -- следующих.
    Знания и умения, требовательность и контроль. Но условия полетов у нас
    особенно тяжелые. Сибиряков сама жизнь заставила быть доброжелательными и
    помогать товарищу в трудностях.
    Человечность, доброжелательность -- это я сразу ощутил, едва попав в
    Сибирь. Народ сибирский меня поразил своей мужественной надежностью и
    готовностью подставить плечо, без особого, впрочем, сюсюканья. Это явственно
    отразилось на красноярской школе. Ей органически чужды были замкнутость,
    стукачество, подсиживание. Кто бы ты ни был, какие бы ни были у нас с тобой
    личные отношения, но в нашем летном деле ты мне друг, товарищ и брат. Здесь
    Сибирь: сегодня я тебя выручу, а завтра ты меня. Делись, не прячь опыт,
    научи молодого.
    Еще меня поразил красноярский подход к истолкованию летных законов. Дух
    и буква по-сибирски проверялись здравым смыслом на предмет пригодности к
    реалиям жизни. То, что не отвергалось здравым смыслом, исполнялось
    неукоснительно, с добавлением элементов, накопленных коллективным опытом.
    То, что зоркий народный глаз определял как "кабинетное изобретательство",
    свободно критиковалось на разборах, и каждый обходил эти неизбежные
    бюрократические подводные камни в меру того же здравого смысла -- но так,
    чтобы при этом не страдал коллектив.
    Вот, пожалуй, и вся школа: хорошие знания; строгое, пунктуальное
    следование букве и духу грамотных летных законов; строгая требовательность,
    до педантизма; человечность; здравый смысл.
    И еще одна особенность. В Красноярске, где эксплуатируется много
    разнотипной авиатехники, переучивание постоянно идет с типа на тип внутри
    одного коллектива. Часто человек, который вчера летал у кого-то командиром,
    сегодня оказывается вторым пилотом у своего более удачливого воспитанника --
    на другом типе самолета. Здесь очень помогает извечная красноярская ровность
    отношений. И такие экипажи, как у меня, до недавнего времени были не
    редкость: летали вместе десятилетиями.
    Вот эта самая красота полета, красота Дела -- и родилась у нас, и
    культивируется, и я ревностно почитаю ее, служу ей, творю ее.
    Красота -- гарантия качества.
    Дело капитана -- увлечь экипаж так, чтобы все стремились работать
    красиво, дружно и слаженно. И последний аккорд -- изящная, интеллигентная
    посадка, посадка на грани искусства, одухотворенная святой романтикой
    авиации и достоинством Мастера. Эта посадка в его руках. Ради такой посадки
    экипаж сделает все.
    У меня в экипаже не говорится "неправильно"; говорится: "некрасиво".

    -----


    Слаб человек, ошибается. Любой авторитетный руководитель может
    ошибиться. И капитаны иногда допускают ошибки -- и это ведь на глазах
    экипажа. Как же сберечь свой авторитет?
    Да никак. Надо и ошибку свою привлечь на пользу делу. Я вот только
    вчера не учел ряда метеорологических факторов при посадке в Норильске и
    некрасиво плюхнул тяжелую машину с небольшим недолетом. Объективно нарушений
    нет, все параметры укладываются в оценку "хорошо", но... капитан сам себе
    строгий судья, да и экипаж внутренне крякнул...
    На разборе с экипажем я назвал все причины ошибки -- моей, капитанской
    ошибки -- и сказал: учитесь, как не надо делать. Исправлюсь в следующем
    полете.
    Не думаю, чтобы мой капитанский авторитет как-то от этого пострадал. Да
    мне это и не важно. Важно, чтобы второй пилот уяснил суть ошибки и не
    повторил.
    В другом экипаже у капитана свои воспитательные методы. Я делюсь своим
    опытом, своими, может, не совпадающими с чьими-то, взглядами.
    В хорошей семье детей воспитывает ее уклад: отношения между родителями,
    их разговоры, отношение к делу, духовные ценности. Я думаю, так же
    воспитывает экипаж пример его капитана. Во всяком случае, командир экипажа
    должен быть порядочным человеком.

    -----


    Профессионализм
    До определенного времени я как-то не задумывался о сущности этого
    слова. Ну, помнится, встречались наши советские хоккеисты с заокеанскими
    профи, били их -- и без высокой зарплаты, без гонораров... И кто из них --
    профессионалы?
    А потом попалась мне на глаза статья в газете.
    Одна пожилая преподавательница английского языка, авторитетная в своих
    кругах, однажды вынуждена была исполнять роль переводчицы при какой-то
    иностранной делегации. И не справилась. Всю жизнь она успешно учила других,
    а сама оказалась несостоятельной.
    Потом я как-то заболел и долго не мог восстановить здоровье до летной
    годности. Доктор, которая взялась меня реабилитировать, увлеклась новым
    хваленым методом доктора Бутейко: задержки дыхания на выдохе -- все большей
    и большей продолжительности. Я с энтузиазмом приступил к тренировкам. А тут
    она сама простудилась и все никак не могла выздороветь. Я предложил ей
    испытать на себе эффективность хваленого метода. Ничего у нее не получилось.
    А как увлекательно она умела о нем рассказать -- и увлечь!
    Э-э -- "врачу, исцелися сам"... Забросил я этот метод, а вылечился
    баней, которой верен и по сей день.
    Тогда я впервые задумался о непрофессионализме.
    Почему наша несчастная страна по уровню жизни плетется в хвосте
    цивилизации? Не вдаваясь в политику, я могу предположить только одно. В
    результате этой политики наш народ растерял извечные духовные ценности и
    деградировал до уровня троечника. Мало ли среди нас таких, кто прячется за
    чужие спины: "а что? я -- как все, как народ..."
    Почему та же, побежденная было нами Германия идет впереди по уровню
    жизни? А вы поговорите с любым немцем на улице. Он идет -- грудь вперед: "Я
    -- Шульц, булочник, мои булки -- лучшие в городе; и отец мой, Шульц, и дед,
    Шульц же, -- мы, Шульцы, всегда были лучшими булочниками. А ты кто?
    Троечник? Прочь с дороги.
    Они не стесняются сказать "Я". Они этим "Я" гордятся.
    У нас, троечников, это считается нескромным. "Ну кто ты такой есть? И
    чем это ты тут гордишься? "Я" -- последняя буква алфавита!"
    Великий Мастер, офтальмолог Святослав Федоров как-то между делом
    обронил: "А чего мне стесняться. Я уже давно не подмастерье".
    Еще один пример. Сейчас уже все забыли, а был много лет назад случай в
    Ереване, когда переполненный троллейбус упал с дамбы и утонул в озере, на
    глубине 10 метров. И совершенно случайно мимо пробегал, тренируясь,
    спортсмен, Олимпийский чемпион по подводному плаванию, Шаварш Карапетян.
    Пробежав перед этим 20 километров, он тут же бросился в ледяную воду,
    донырнул до троллейбуса, нашел его во взбаламученном иле, разбил собой окно
    и, ныряя раз за разом, вытащил двадцать человек. И все остались живы!
    Вот -- профессионализм.
    А рядом плавали на лодках профессиональные спасатели, и ни один не спас
    ни одного человека!
    Вот, пожалуй, единственный в своем роде случай, когда человек, всю
    жизнь тренировавший себя, чтобы стать лучшим подводным пловцом в мире -- и
    ставший им, -- на практике, для людей, для жизни, для страны, для Отечества,
    Родины -- применил свои силы и умение. Не для рекорда. Не для "голов, очков,
    секунд". Не для долларов. Вся его жизнь была подготовкой к этому простому,
    но великому, превышающему возможности человеческие подвигу.
    Родина оценила. Тогда тысячи доярок, и шахтеров, и пастухов, и
    председателей, и прочая и прочая получали звание Героя по разнарядке.
    Народному Герою Шаваршу Карапетяну, высветившему в те времена лучшие
    человеческие и гражданские качества, определили награду: "Знак Почета". Тоже
    орден, конечно... Все ж не медаль "За спасение утопающих".
    А я за великую честь почел хотя бы сидеть с этим Человеком за одним
    столом,

    -----
     
  2.  


  3. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Лучшие места из книги Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса"

    В 1980-м году я попал вторым пилотом в экипаж, командиром которого был
    Вячеслав Васильевич Солодун. Стал набираться у него опыта, ловя завистливые
    взгляды коллег и не совсем понимая, чему завидуют. Потом понял.
    Мне выпало счастье. Все, чем я как пилот сейчас владею, это арсенал
    Солодуна. Все те человеческие, нравственные взгляды, которые я сейчас
    исповедую, это взгляды Солодуна. Вся та доброта, с которой я отношусь к
    своим ученикам, это доброта Солодуна.
    Солодун научил меня летать. Это была высшая школа. И можно прямо
    сказать: красноярская школа это -- школа Солодуна.
    Метод обучения был очень прост. В теории мы оба разбирались одинаково.
    Практика была такова. Капитан говорил:
    -- Вот смотри, как это делается. -- И делал. -- Понял? Нет? Вот смотри
    еще раз. Понял? Нет? Вот -- еще раз. Понял? Ну, слава богу. Теперь делай ты.
    Так шлифовалось мастерство.
    Настоящий профессионал -- может показать руками, как ЭТО делается.
    Непрофессионал будет много и красиво рассказывать. Но -- не покажет.
    Мы много беседовали с Вячеславом Васильевичем о тонкостях мастерства.
    Мы проверяли свои предположения в полетах, учились летать без допусков,
    стремились к абсолюту, к полету "на лезвии", чтобы владеть инструментом в
    совершенстве, выжать из машины все.
    Как мне это потом пригодилось, и не раз.
    Потом я попал к Владимиру Андреевичу Репину. Ему было дано чувствовать
    такие тонкости полета, что я, даже после школы Солодуна, с энтузиазмом
    взялся осваивать его методы. Репин передал мне весь свой опыт и мечтал
    ввести меня в строй капитаном. Но судьба распорядилась так, что вводил меня
    в строй все-таки Солодун.
    Поучившись у двух столь ярких, талантливых мастеров, я уяснил одно:
    мастерству нет предела, было бы желание работать над собой.
    Вот два ярчайших представителя красноярской школы. Совершенно разные по
    характеру, они были схожи в одном: страстная любовь к полетам, отточенное
    мастерство, педантизм и желание отдать весь свой опыт ученику, в котором, по
    их мнению, горит божья искра.
    Не знаю, как насчет искры, но я понял, что школа должна продолжаться.
    При первой возможности окончил инструкторские курсы и получил допуск к
    инструкторской работе. И дальше -- и до конца -- каждый мой полет являлся
    учебным для вторых пилотов.
    Не сказал бы, что особо одарен как пилот. Набирая опыт, часто ловил
    себя на том, что мне просто туго дается тот или иной элемент: у меня
    замедленная реакция, и приходится думать наперед, чтобы потом -- не
    реагировать. Обучаясь полетам по приборам, иной раз тупо бубнил себе:
    "авиагоризонт -- скорость -- авиагоризонт -- вариометр -- авиагоризонт --
    курс -- высота"... Так и приучил себя бегать глазами по приборам, а потом
    постепенно как-то само пришло умение охватывать доску одним взглядом.
    В конечном счете, техника пилотирования, все эти скорости, курсы,
    режимы, проценты, удаления, крены и радиусы -- все это лишь метод выполнения
    задачи. Ее можно решить так, а можно -- эдак. Арсенал приемов достаточен.
    Но школа Солодуна учит: делай ЭТО красиво. А школа Репина говорит: а
    слабо -- на острие бритвы? Чтоб мальчишка на правом кресле глянул -- и
    вспыхнула божья искра благородной зависти...
    Не знаю, превзошел ли я в мастерстве своих учителей или нет. Это не
    важно, хотя к этому безусловно надо стремиться всегда. Важно, чтобы школа
    продолжалась.
    Но и не школа же ради школы. Это не аэроклуб. Мы обладаем огромным
    опытом рейсовых полетов в любых условиях. Мы возим за своей спиной
    пассажиров и хотим, чтобы им было приятно летать, чтобы они не боялись
    летать. И никакой тайны нет в том, что каждый полет -- с пассажирами за
    спиной -- учебный. А значит, смена, которая придет и сядет на левое кресло,
    будет уметь летать не хуже нас.
    Пассажир оценивает наш профессионализм обычно по мягкости посадки,
    особенно когда болтанка, ветер...Да, конечно, в ветер и болтанку труднее
    посадить. Однако, по своему опыту знаю: в идеальных условиях мягко посадить
    самолет, оказывается, труднее, чем в сложных.. Не хватает мобилизующего
    начала, какого-то тонуса.
    Представьте, что вы находитесь где-то там, впереди, а в тридцати метрах
    сзади -- те колеса, которыми вы должны на скорости 250 километров в час
    нащупать бетон.
    Можно, уверяю вас, посадить очень мягко. Есть мастера.
    Ходят слухи, что вот где-то был Мастер-кузнец: паровым молотом
    спичечный коробок закрывал. А другой, к примеру, брал грейферным краном
    яйцо. Или вот бульдозерист: на глаз отнивелировал площадь под стадион с
    перепадом 3 сантиметра.
    У нас в экипаже восемь лет пролетал вторым пилотом Алексей Дмитриевич
    Бабаев. Так вот он умел сажать восьмидесятитонную машину на жесткий бетон
    так, что мы не могли определить, летим ли еще или уже катимся. Так нежно
    ласкают друг друга губы влюбленных. А он делает это двенадцатью тяжеленными
    колесами...
    Вот у кого я учился мастерству -- у своего второго пилота. И так и не
    смог достичь его уровня. Не дано. Но понятие такое -- "бабаевская посадка"
    -- я стараюсь своим ученикам внушить.
    Бытует еще среди нашего брата и такое понятие: "рабочая посадка".
    Трахнет ее о полосу -- "нормальная, рабочая посадка"... Есть и допуски,
    рожденные в кабинетах и внесенные в наши руководящие документы. Рассчитанные
    на среднего пилота, на троечника, нормативы.
    Так если по этим нормативам судить, то Леша Бабаев сажал машину на
    оценку...ну, "восемь" -- по пятибалльной системе. И я так норовлю, да не
    всегда удается.
    Не должно быть "рабочих" посадок. Такая посадка в моем экипаже --
    досадная ошибка, а ведь по нормативам это -- на "пять"...
    Один из моих учителей, великолепный, классный летчик и, кстати,
    начальник высокого ранга, Рауф Нургатович Садыков, однажды на мои жалобы,
    что самолет очень сложный, трудно дается и что летать на нем -- все равно
    что розетку под током ремонтировать, -- с каким-то разочарованием только и
    протянул: "Что ты, Вася, ее люби-ить надо"...
    Какие "рабочие" посадки. Ее любить надо. А любовь в параметры не
    загонишь и цифрами не выразишь. Вот Леша Бабаев -- тот ее любил. Великий
    Мастер Мягких Посадок.

    -----



    Этого человека отличают высочайшее чувство ответственности за весь
    полет, за всех нас, за наше Дело, и величайшая, верблюжья трудоспособность и
    выносливость.
    Высшая похвала экипажа штурману: "Этот -- довезет". Филаретыч -- уж
    точно, довезет.

    -----



    Ребенка подводят первый раз к роялю. Широко раскрытыми глазами он
    пытается охватить все его величие, всю элегантность, весь блеск и сияние. Он
    подавлен: "как, вот это я, один, сам, когда-то смогу извлечь из этой
    громадины Музыку? Этими неумелыми ручонками?" Он робко прикасается к
    клавишам и долго слушает замирающий внутри инструмента божественный звук.
    Впереди, ему говорили, ждет труд. Он еще не знает тяжести той массы
    звуков, которые придавят, навалятся, отберут часть жизни. Еще впереди слезы
    разочарований и неудач, сожаления и отчаяния, зависти и неверия в себя.
    Но ведь будет Музыка!
    Мне уже давно перевалило за сорок, я летал уже несколько лет капитаном
    тяжелого лайнера -- а перед началом снижения все еще испытывал в животе
    холодок. Как -- вот это я, сейчас, вот этими руками -- и приступлю, и сделаю
    большое и сложное дело? Вот это я -- и приведу в гавань из стратосферных
    высот, и приложу к земле, и остановлю на стоянке восьмидесятитонный лайнер?
    Неужели это мне трепетно доверились полторы сотни живых человеческих душ?
    Неужели это о твердости моей руки и верности моего глаза молятся сейчас
    ожидающие в вокзале? Неужели это я -- мастер?
    Да. Кто же, как не я. Мои музыкальные упражнения, сольфеджио и прочие
    премудрости -- позади. На блестящей, подавляющей величием, овеянной
    романтикой риска и дальних дорог поверхности моего инструмента я хорошо вижу
    сажу и царапины, слизанную бешеными потоками краску, выдавленную страшными
    напряжениями смазку, истертые о жесткий бетон колеса. Я знаю всему этому
    цену.
    Но -- есть Музыка!


    -----



    Истинный же профессионализм состоит в том, чтобы пассажиры всех
    этих манипуляций не чувствовали, кратковременных остановок не ощущали, а
    были целиком поглощены своей молитвой.
    Как-то я ехал пассажиром в троллейбусе и увлекся наблюдением, как
    водитель, женщина, уже бальзаковского возраста, пилотировала тяжело
    нагруженную машину. Я стоял у нее за спиной, и через стекло мне хорошо было
    видно, как она манипулирует органами управления.
    Открыв рот, я, старый капитан, наблюдал, как ЭТО делается.
    Машина страгивалась с места, скользила в потоке транспорта, объезжала
    стоящие автомобили, замедляла движение и останавливалась так плавно, что не
    было нужды держаться за поручень. Темп движения был быстрый, но такой
    ровный, как будто в кабине тикал метроном. Движения прекрасных, полных
    женских рук, управляющихся с тяжелым рулем, с тумблерами, с микрофоном, с
    этими талонами за проезд, которые она умудрялась продавать на ходу, --
    движения эти были плавными и законченными, и результатом этих движений было
    перемещение меня в пространстве -- и какое перемещение!
    Я испытал восторг зримого постижения истинного Мастерства. Я готов был
    целовать эти руки. И долго потом ходил под впечатлением -- от обычной
    поездки в троллейбусе.
    Некоторое время спустя я попал в троллейбус, который буквально пинал
    водитель, видимо, выходец из южных краев. Он "дэлал" все как положено. Но он
    глубоко презирал и свою работу, и нас, как дрова болтающихся и падающих друг
    на друга при его манипуляциях, да и самого себя -- горного орла,
    вынужденного "за ту капэйку" унижаться ТАКОЙ работой.
    Это была работа раба обстоятельств. А мы должны быть не рабами, а
    мастерами.






    Зачем самолету забираться так высоко? Тут придется сделать короткий
    экскурс в аэродинамику.
    Все дело в плотности воздуха. Чем выше, тем воздух жиже, тем меньшее
    сопротивление полету он создает, а значит, тяга, необходимая для преодоления
    этого сопротивления в горизонтальном полете, потребуется гораздо меньшая,
    чем внизу. А тяга -- это расход топлива.
    Таким образом, выше летать выгоднее из-за значительной экономии
    топлива.
    Но, конечно, не до беспредельности. Еще выше воздух становится
    настолько жидким, что самолет уже просто не полетит. Оптимальные эшелоны для
    наших лайнеров -- 10100 -- 10 600 метров. Это как раз граница между
    тропосферой и стратосферой, так называемая тропопауза, штука зыбкая,
    гуляющая по высоте и скрывающая в себе достаточно сюрпризов -- вроде
    струйных течений или озонового слоя. Выше тропопаузы, в стратосфере, больше
    космическое излучение. Но там спокойнее летать, там почти нет болтанки. Ниже
    -- обычно верхняя кромка высокой облачности, болтанка, верхушки гроз, но
    чаще -- попутная струя.
    Вот и приходится выбирать эшелон полета, учитывая все плюсы и минусы.
    Иной раз встречный ветер или грозовой фронт заставляют забираться повыше,
    где и ветер тише, и грозы легче обойти, но... больше облучение. Молодой
    капитан -- подумает, а мне... уже все равно, лишь бы не болтало. Пассажиру,
    летающему пару раз в год, даже раз в месяц, это ровно ничем не грозит. Я
    пролетал там три десятка лет, и мне тоже вроде кажется, что ничего
    особенного.
    Другой раз внизу такая попутная струя, что имеет смысл войти в нее и
    плыть по течению, экономя топливо, правда, в условиях болтанки. Пассажиры в
    салоне могут ощущать эту болтанку как легкие покачивания; экипаж же, сидя в
    самом носу, испытывает гораздо более неприятные ощущения, потому что длинный
    фюзеляж испытывает толчки от находящихся сзади крыльев и ощутимо, зримо
    изгибается. И как раз в это время капитану обычно приносят кофе, это как
    закон. Трясешься в кресле, как будто кто снизу бьет из-под пола бревном;
    чашка прыгает в руках, расплескивая кофе на поднос. Зато ветер в спину -- да
    какой! Иной раз скорость струйного течения достигает в наших широтах 300
    км/час. И прибор показывает, что мы перемещаемся относительно земной
    поверхности со скоростью 1200 -- почти скорость звука!

    ---
     
  4. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    http://vocaroo.com/i/s10LIBXokaAt

    У самолетика был пароходик легких.
    У самолетика был пароходик сердца.

    Ему вызывали по ночам скорый поезд,
    Но в скором поезде нет от пароходов средства.
    Увидел пароходик и сгорел дотла,
    Оставив на поверхности мазутные пятна.
    Может от любви, а может от жалости.



    [​IMG]


     
  5. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Авиатрафик над Европой за 24 часа

     
    VIGO, Волчишка и Warlock нравится это.
  6. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Лучшие места из книги Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса"
    http://lib.ru/MEMUARY/ERSHOW_W/zapiski_ezdowogo_psa.txt


    Взлетели в сумерках, взяли курс на запад. Впереди вся ночь: на Москву и
    обратно. И как только пробили облака, прямо перед носом из-за горизонта на
    западе появляется светило. На эшелоне деться от него некуда: бьет прямо в
    глаза. Скорость самолета в наших широтах примерно соответствует скорости
    вращения Земли, а значит, солнышко так и будет висеть весь полет над
    горизонтом.
    Наши инструкции запрещают закрывать стекла шторками -- ради
    осмотрительности. Подразумевается, что экипаж в полете так бдителен, так
    зрит в сторону светила, что если вдруг появится борт, залезший на встречный
    эшелон и следующий точно в лоб, то летчик увидит его, оценит ситуацию и
    отвернет. Ну прямо как у Хейли...
    Инструкции эти нужны на самолетах малой авиации, летающих визуально. Мы
    же, летающие по приборам, днем и ночью, строго по командам диспетчера,
    строго на разнесенных по высотам эшелонах, на скоростях 900 км/час, - мы эти
    инструкции, мягко говоря, игнорируем. Не заметишь и не отвернешь от
    встречного, приближающегося к тебе со скоростью 1800. Нет, в кабинете-то --
    отвернешь. Но не в воздухе.
    Глаза -- наш рабочий инструмент, их надо беречь. Поэтому -- шторку на
    стекло (правда, оставив один уголок открытым), а где шторка не предусмотрена
    -- газету, папку с бумагами -- и как же уютно стало в кабине, и не жарко, и
    глазам удобно. Будем считать, что мы идем в облаках, -- из того кабинета
    ведь не видно, в чем мы летим.
    Наша осмотрительность -- радио. Слушаем эфир; нам передают информацию о
    встречных, и, по времени рассчитав встречу, за полминуты ищешь след. Иногда,
    по условиям атмосферы, следа и вообще нет, и вдруг, прямо в лоб -- нет, так
    точно летать нельзя! -- из пространства выныривает борт... секунда -- и
    проскочил.
    Какое там отвернуть. Это за столом -- да...

    ---


    Наши эшелоны разнесены по высотам через 500 метров. Самолеты, летящие
    на восток, выдерживают 8100, 9100, 10100, 11100, 12100. Летящие на запад
    следуют на 8600, 9600, 10600, 11600.
    Если трасса резко меняет направление, к примеру, с северо-восточного на
    западное, борты заранее, под контролем диспетчера, строго по команде меняют
    эшелон на встречный.
    Но известное "как бы чего не вышло" заставляет, в порядке "принятия
    мер", выпускать инструкции, которые и тот высокий чин, автор, летя
    проверяющим против солнца, тоже... "гм...это...дай-ка газетку..."
    Вот выпустили новый хваленый туполевский лайнер, которому уже лет
    пятнадцать все не везет попасть на трассы в массовом порядке. Так там вообще
    шторок на стеклах нет. Ну, кто пробовал часов пять просидеть в оранжерее с
    галстуком на шее, тот, может, поймет. Да еще у них проблема: вместо круглых
    приборов там на доске несколько больших экранов; солнечный свет, отражаясь
    от белых рубашек пилотов, дает на мониторах такой слепяще-белый блик, что,
    спасая глаза, люди приспосабливают какие-то черные передники. Вот и посиди
    на солнце в черном фартуке.
    Наши кабины изобретались в уютных кабинетах. Сидя в мягком кресле,
    покуривая сигарету, хорошо работается над чертежом. Посидел бы он в кресле
    нашего штурмана, когда ноги некуда поставить, нет подлокотников и нечем
    закрыть лобовое стекло от солнца.
    "Зато спать в полете не будет".
    Полет на эшелоне -- тяжкий, ломовой труд штурмана. Ему не до сна. Он
    возится с курсовой. Уходит контрольный гироагрегат. Так... на
    сколько...ввести поправку...надо последить, может, прогреется. Расчетное
    пролета точки. Расчетное выхода. Пересечение трасс. Так, ветер меняется.
    Поправку в курс. Пересчитать время пролета. Доложить пролет. Доложить выход.
    Так, где-то тут должен быть фронт...засветки по локатору...ага, вот
    они...обход...доложить. Записать, рассчитать, выставить данные, настроить,
    скорректировать. Что-то врет азимут, отстробировать. Проверить, пересчитать,
    записать, доложить. И все время: курс, курс, курс...

    ---


    В чем, собственно, суть полета?
    Надо провести загруженный самолет от пункта взлета до пункта посадки,
    следуя строго по трассе, проложенной на карте, не уклоняясь за ее пределы,
    не допуская входа в зоны опасных метеоявлений, не сближаясь на опасное
    расстояние с другими воздушными судами, израсходовав расчетное количество
    топлива, ну и -- по расписанию.
    Как все просто. Но когда начинаешь рассматривать этот перечень по
    пунктам, то получается, что это бескрайнее небо очень тесное, что в нем
    полно таких же, как ты, встречных-поперечных, и всем надо скорее, и у всех
    все по минутам, а природа препятствует, а ветер почти всегда нерасчетный, а
    топливо-то горит -- шесть тонн в час, а земля озадачивает и меняет планы...
    На карте линия пути. От пункта до пункта по кратчайшему расстоянию.
    Направление в градусах. Расстояние в километрах. Ложись на курс и лети себе.
    Скорость наша в стоячем воздухе примерно 900. Но на всех высотах этот
    воздух перемещается. При подготовке мы, в общем, ветра знаем, но конкретно,
    например, от Колпашева до Васюгана он берет и меняется. Как определить, как
    взять поправку?
    На легких самолетах определение скорости и направления ветра в полете,
    угла сноса и путевой скорости, то есть скорости относительно земли, требует
    известного времени и определенных расчетов на линейке. На тяжелых самолетах
    все это выдается в готовом виде: скорость истинная, относительно воздуха;
    скорость путевая, относительно земли; угол сноса, на который надо развернуть
    машину против ветра; оставшееся расстояние до пункта и боковое уклонение от
    линии пути в километрах, вправо или влево.
    Это теоретически. А практически часто то, или другое, или третье --
    отказывает или слегка...привирает. Кулоны там бегают по проводам и иногда не
    там скапливаются; плюс на плюс дает ошибку, а в результате Филаретыч ворчит:
    "уводит, уводит влево..." И колдует над курсовой, отводя гироагрегат на пару
    градусов.
    Что мы летим "туда", я вижу и сам: радиокомпас настроен на тот Васюган,
    и стрелка показывает таки вперед. Но вот слева мы или справа? В окошечке
    цифра говорит, что -- справа два километра, а Филаретыч утверждает, что --
    три слева, и берет поправку три градуса вправо. Время покажет: и точно ведь
    вышли на Васюган. Стрелка радиокомпаса развернулась на 180; мы берем курс на
    Ханты с поправкой на угол сноса...по моему прибору он +5, у Вити вроде 7
    градусов, но он утверждает, что не более трех, и еще посмотрит.
    Конечно, пилоту от скуки можно и позаниматься этими расчетами,
    поколдовать над приборами -- наука несложная, вызубренная назубок. Но
    мастером штурманского дела пилот никогда не был и не будет, как и штурман,
    знающий до тонкостей все действия пилота, на посадке сидящего рядом с ним,
    плечо к плечу, никогда не научится классно сажать машину. Каждому свое. У
    каждого свои нюансы, свой бесценный опыт и своя, непостижимая со стороны
    интуиция.
    Но вот когда эти два опыта, да эти две интуиции, да такой волк справа,
    как Леша Бабаев, да сзади, спина к спине, надежнейший Алексеич -- вот тогда
    это и будет тот самый, лучший в Аэрофлоте экипаж. А у другого капитана свой
    лучший -- не в Аэрофлоте, а в мире...
    Если бы у всех так...
    Пролетав десятилетие -- десять лет! -- вместе, мы кое чему таки
    немножко научились. В любых условиях. И за все годы не было повода сказать
    друг другу не то что грубое слово -- голоса не повысили. Видать, это -- от
    бога: свел вместе. Хотя в жизни мы все разные, сложные люди.

    ---


    В процессе ввода возникли определенные проблемы, и для их решения я, в
    педагогических целях, немножко превышая свои полномочия, позволял Коле
    садиться на правое кресло, а сам занимал его стульчик за спиной
    командира-стажера. Мы знали: Коля не позволит стажеру, своему будущему
    капитану, допустить ошибку. А молодой командир набирался уверенности в себе,
    видя справа не надоевшую "няньку", а обычного второго пилота. Но -- "второго
    пилота-инструктора". Тем более что, полетав первые 200 часов с молодым
    капитаном, Коля готовился сам сесть на левое кресло: он был следующим на
    очереди.
    В каждой эскадрилье есть ряд таких вот вторых пилотов-волков, которых
    подсаживают в экипаж молодого капитана, пока он не набьет руку. Эти надежные
    ребята обычно сами первые кандидаты на ввод, и только обстоятельства иной
    раз задерживают их на правом кресле.
    Алексей Дмитриевич Бабаев летал раньше на Ил-18 в той же эскадрилье,
    что и я. Чуть позже меня он переучился на "Ту" и попросился ко мне в экипаж
    вторым пилотом. Ну, ученого учить -- только портить. Он быстро освоил
    пилотирование скоростного лайнера -- да после Ил-18 оно и не трудно, -- а
    потом стал нас поражать, потрясать и вводить чуть не в религиозный экстаз
    своими бабаевскими посадками. Делал он это не то что красиво -- трепетно,
    нежно, на высочайшей духовной ноте... короче, это был другой полюс против
    той, "рабочей" посадки.
    По очкам, как в боксе -- не нокаутом, а по очкам, -- Бабаев заложил бы
    за пояс любого пилота. Ну, надежнее не бывает.
    Да, были шероховатости, а у кого их нет, но в совокупности своих
    положительных качеств это был непревзойденный пилот. Семи классов
    образования, из крестьян, он и читал-то чуть не по складам, правда, читать
    любил.
    Почему крестьянскому сыну Бабаеву была дана высокая интеллигентность
    пилотирования, а иному рафинированному, потомственному капитану -- не дал
    бог? Я не знаю.
    Подошел к нему замполит:
    Давай, Бабаев, в партию; пора вводиться в командиры -- всем
    взял...давай, пиши заявление.
    Леша, человек с собственным мнением, ответил:
    -- Я вашу партию -- видел...
    И все. Вечный второй. Так и ушел на пенсию, пролетав со мной вторым
    пилотом восемь лет.
    Ну скажите мне, какое отношение имеет какая-то партия, группа людей,
    добивающаяся политических целей, к искусству отдельно взятой личности --
    талантливого пилота Бабаева. А скольких молодых пилотов Мастер своего дела
    Бабаев научил бы своим интеллигентным посадкам. И работе: чтобы по очкам --
    любого.
    Сколько таких мастеров загублено...

    ---
     
  7. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Интересный дизайн для дома =) что-то подобное попробую сделать у себя в комнате.

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]

    [​IMG]
     
  8. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Оптик и Волчишка нравится это.
  9. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Лучшие места из книги Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса"
    (продолжение, может цитаты кого-то и зацепят и они прочтут все произведения автора : )

    Потом Филаретыч доверительно объясняет мне:
    -- Знаешь, Василий, что-то к старости стал я этих гроз бояться. Так все
    ничего, а вот грозы эти...Старею. Суетюсь.
    Кто ж их не боится. Боимся, а летаем.
    Страшнее грозы для самолета ничего нет. Грозе ничего не стоит сломать
    самолету крылья и швырнуть его на землю. Даже не ударом молнии страшна гроза
    -- попадало нашему брату не раз, -- а именно страшной, несовместимой с
    жизнью болтанкой.
    В верхней части грозового облака, которое пухнет на глазах,
    вертикальные потоки достигают 30 м/сек; самолет, летящий со скоростью 250
    м/сек, напоровшись на такой порыв, испытывает разрушающую перегрузку, как
    если бы по нему выстрелили снизу из пушки.
    Грозу нельзя победить. Она тебя и не заметит. Ее можно обойти, лучше
    подальше (есть нормативы), но боже упаси играть с нею, бравируя и выказывая
    ложное мужество. Ей на твое мужество плевать. И не мужество это -- войти в
    грозу, а вариант самоубийства, с картинками.
    Поэтому, обходя грозы, особенно в наборе высоты и на снижении, надо
    учитывать их развитие, знать законы короткой бурной жизни грозы, соотносить
    всю эту информацию с возможностями машины... и не лезть на рожон. Если на
    эшелоне еще сравнительно легко обойти засветки, то вблизи аэродрома, если
    нет дырки, нечего лезть: надо уходить на запасной.
    Конечно, это искусство -- красиво ныряя в облачных ущельях, вывести
    машину в спокойный солнечный мир -- но когда принимаешь решение лезть, надо
    помнить, что сзади может и закрыться, и вернуться будет некуда.
    Разрушающаяся гроза, под вечер, тоже может преподнести сюрприз, откуда
    и не ждешь.

    ---


    Этим уже ничего насчет ремней объяснять не надо.
    В доверительных беседах с другими летчиками иногда проскакивает: "вот,
    в вашем экипаже так спокойно работать..." А иные капитаны, ну, задалбливают
    экипаж. И ладно бы там второго пилота порол -- иной раз и надо, но
    бортинженера-то зачем.
    Я тоже удивляюсь. Но, видать, люди очень разные. Есть такие личности,
    что и сами-то себе не доверяют, а уж другим-то, тем более, подчиненным...
    Это вечная проблема единоначалия. Но на транспорте, да и везде, где
    неизбежны экстремальные ситуации, демократия недопустима. Всегда нужен
    Капитан, человек, оценивающий обстановку и принимающий быстрое и единственно
    верное решение. И тут уж младшие по званию обязаны подчиняться, даже имея
    свое, отличное от капитанского мнение.
    В долгом полете обстановка не экстремальная, людей одолевает зевота...
    и тут иной капитан, буквально от скуки, начинает озадачивать членов экипажа.
    Тому -- а рассчитай-ка мне... Тому -- а вот ты неправильно выдерживаешь...
    Ну, и иной раз обернется к бортинженеру и затеет с ним спор о том, о чем
    обычно капитаны имеют весьма скромное представление... как вот, к примеру,
    Ваш покорный слуга.
    Нет, нам, конечно же, дают основы знаний по всем системам самолета, по
    принципам их работы, по взаимосвязи и влиянию их друг на друга, по отказам и
    их связью с безопасностью полета.
    Я, как капитан, выделяю для себя главное: принцип, взаимовлияние, что
    чем можно заменить для восстановления утраченной функции, немедленные и
    точные действия при отказах.
    Ей-богу, я знаю, что у двигателя, этой железной громадины, замотанной в
    кокон из трубок, есть перед и зад; я могу с уверенностью показать, где
    именно перед -- и все.
    Я знаю, что эти три штуки установлены в хвосте моего самолета таким
    образом, что отказ одной из них практически не изменит поведения машины,
    только скорость начнет падать, и надо добавить газу остальным двум, чтобы ее
    сохранить.
    Принцип работы двигателей для меня как капитана заключается в том, что
    если я двину рычаг, то прибор покажет какие-то проценты, а самолет потащит
    вперед какая-то сила. Ориентируясь на эти проценты и седалищем ощущая эту
    могучую силу, я ее использую.
    И -- все. Вот все, что достаточно знать капитану. Нет, при желании
    можно изучить строение турбины и камеры сгорания, с привлечением науки
    термодинамики... но умения использовать тридцатитонную тягу эти знания не
    прибавят ни на йоту. Только седалище.
    Есть ограничения, они расписаны в Руководстве по летной эксплуатации
    самолета Ту-154Б с двигателями НК8-2У. В части, меня касающейся, они выучены
    назубок. Там и немного.
    А уж подробно -- сзади меня, спиной к спине, сидит специально обученный
    всем тонкостям эксплуатации этого железа человек, Алексеич. Случись что -- я
    и "мама" крикнуть не успею, он все сделает, доложит и выдаст рекомендации.
    Такая у него работа. И я ему доверяю.
    А он, сидя спиной ко мне, доверяет мне за штурвалом. И я уж постараюсь
    это доверие оправдать.
    Тусклый свет кабины растворяется в зеленеющем, розовеющем, алеющем
    сиянии востока. Юпитер ушел за правое плечо; тускнеет в свете зари голубая
    Венера. Скоро родится новый день.
    В кабине тишина. Самое собачье время, когда сон, до того давивший и
    обволакивавший, внезапно отключает сознание, и человек роняет голову,
    дергается, выпрямляется... и снова веки свинцовой тяжестью наползают на
    глаза.
    Летняя бессонная, из ночи в ночь, работа высасывает соки, притупляет
    мышление, ослабляет волю, и все это проявляется именно перед утром, когда мы
    в три тысячи семьсот восемьдесят пятый раз встречаем в воздухе зарю. Как в
    той старой пионерской песне:

    "Ты всегда пионерским салютом
    Утром солнце встречай..."

    ---


    Стук в дверь. Бортпроводница с подносом:
    -- Ребятки, кофейку?
    -- Спасибо, моя хорошая. Дай тебе бог здоровья.
    Все-таки мы -- хороший экипаж, проводницы об этом открыто говорят. Вот
    и забота.
    -- Ну что, ребятки, изопьем маленько?
    Встряхнулись. Каких-то десять минут -- а насколько легче. Да еще кофе.
    Из всех средств, спасающих экипаж от мучительной дремоты, самым
    радикальным, по моему опыту, является интересный разговор. Другой раз
    заводишь его искусственно, когда видишь, что и кофе не помогает. Да и
    сколько того кофе можно пить-то перед утром: надо же и поспать после тяжелой
    ночи, а это тема особого разговора. Так что надо уметь расшевелить экипаж,
    лишь бы не молчали, лишь бы вновь не погружались в тихую теплую дрему.
    Если погода на аэродроме посадки скверная, то тревога за исход полета и
    так не даст людям дремать, все подтянутся, подберутся, мобилизуются.
    Однако если есть признаки того, что погода испортится, я предпочитаю не
    дергать экипаж и не принимать погоду по радио каждые полчаса. Вылетали --
    оценивали же погоду, приняли решение, знаем, что делать. И нечего дергаться:
    прилетим -- увидим. Будет день -- будет пища. А пока -- отдыхайте по
    возможности. Выгрызайте намерзший между пальцами лед, выкусывайте блох,
    зализывайте царапины... Нам эту упряжку тащить предстоит не один год, и
    энергию надо беречь, расходовать аккуратно.
    Нельзя в полете все время быть страшно бдительным. Нельзя все время
    усиливать и усиливать осмотрительность. Нельзя каждую минуту думать о
    вынужденной посадке и подыскивать по маршруту площадки. Нельзя все время
    держать себя и экипаж в нервном напряжении.
    Мне очень важно, чтобы на посадке, самом сложном этапе полета, каждый
    мой человек думал не о незаконченном споре, не подыскивал в нем последний,
    самый решающий аргумент, не давился незаслуженной обидой, образно говоря, не
    рычал глухо в плечо товарища, а наоборот, был готов, со всеми силами и со
    всем желанием, красиво, для души, сделать то, что мы можем только вместе,
    дружно -- и лучше всех.
    Каждый из нас -- мастер. Мы в этом убеждались годами. Мы вместе делали
    друг из друга мастеров. Мы возвышали друг друга примерами личного
    мастерства.
    Какие споры? Какие дебаты? Какие аргументы? Сейчас мы снова убедимся, а
    заодно покажем всем еще раз: смотрите же, как ЭТО делается! Учитесь, пока мы
    еще живы.
    А пока подремайте, ребята. Я послежу.
    В полете, от безделья, почитываешь газетки, краем взгляда скользя по
    приборам. Газет много, и перед обедом их, и правда, лучше не читать. Но от
    безделья... жвачка для глаз.
    Политику пропускаем. Ага, вот: опасные дни. Какие-то гео... короче,
    пересечения каких-то полуастрологических линий, полей, знаков... Господи,
    сколько же борзописцев на свете! Вот еще: "Ритуалы отхода ко сну". Читаю
    вслух -- гомерический хохот. Как ориентировать ось кровати по магнитным
    силовым линиям. Биоэнергетики предупреждают... Рецепты магистра
    парапсихологии. Профессор -- о режиме питания весной. Секс.
    И так далее.
    Мы улыбаемся. Ребята! В безделии своем, вольно же вам давать рецепты и
    советы. Простаков на земле еще хватает. Ваши опасные дни, ваши
    энергетические экстремумы, все эти энтропийные декременты параметрических
    флуктуаций -- то, что нельзя пощупать руками. Это -- ваш хлеб.
    Сядь за моей спиной. Посмотри, взмокни, подумай. Сравни свой хлеб с
    моим.

    ---


    Как-то попросился к нам в кабину "посмотрэт" седой кавказец, летевший к
    сыну в Норильск в гости. Ну уж очень просил -- старый человек... Я разрешил.
    Весь полет он тихо и скромно сидел на краешке стульчика. Как на заказ,
    посадка выдалась по минимуму. Неожиданно широкая полоса раскрылась прямо
    из-под облаков; через несколько секунд Коля сделал ЭТО красиво, и
    покатились.
    Выходя из кабины, с благодарностью, потрясенный, человек сказал:
    -- Вам... вам за такой работа... миллион платыт надо!
    Ага. Щас. Расщедрилась отчизна. Я к тому времени как раз добивал
    двадцатилетний "Москвич", заплатанный-перезаплатанный своими руками. И
    картошку только-только окучил, весь в мыле, между двумя рейсами.
    Солнце взошло. Закрылись от него шторками, газетами, папками. Туда
    солнце -- и назад солнце. Еще до снижения есть время. Я сижу себе и думаю.
    Я уже старик. Иные столько не живут, сколько мы с Филаретычем
    пролетали. Льготный стаж у меня уже под восемьдесят лет -- три пенсии, можно
    сказать, заработал. А денег как не было больших, так и нет. Дочка уже на
    своих хлебах, врач. Ютятся с мужем и внучкой в однокомнатной квартире,
    получают гроши -- хирург-онколог и терапевт. Родина-мама нас всех одинаково
    обирает. И у Филаретыча сын, пилот на Як-40... нищий. Мы, в старости своей,
    пока еще детей подкармливаем... до каких пор?
    Ну что им -- взятки брать? Люди, давайте взятки врачам, а то им не
    прожить на те гроши, что подает государство. Мы ж для него -- электорат,
    население...
    Если бы каждый из Вас, которых я еще при Брежневе миллион перевез,
    целых и невредимых, -- выходя из самолета, давал мне, капитану, на память,
    железный рубль... то я сегодня был бы миллионер.

    ---


    Заходи, садись у меня за спиной. Посмотри и попытайся понять, как можно
    найти лежащую там, далеко, за двести верст, под облаками, узенькую, всего-то
    60 метров, полосу. И как это можно сделать красиво.
    Прикидываю. Путевая скорость -- 900, "своя" -- то есть: ветер не
    помогает и не мешает. Высота 10100. Заход с обратным курсом. То есть:
    пройдем вдоль полосы, сбоку от нее, траверзом, протянем подальше, выполним
    третий разворот, под 90, затем -- четвертый, причем, надо начать его так,
    чтобы в конце разворота машина попала в створ полосы, а курс был посадочный.
    И после этого, на определенном расстоянии от полосы, войдем в глиссаду и
    станем снижаться по строго установленной траектории.
    Все это надо сделать так, чтобы, раз убрав режим до малого газа, не
    добавлять его до самого выпуска закрылков перед четвертым разворотом. Все
    время -- в режиме снижения -- без площадок, равномерно, постепенно теряя
    высоту и скорость до необходимых величин, но при этом не пользуясь
    воздушными тормозами -- интерцепторами. В этом -- весь класс, весь шик, вся
    красота снижения. Точный расчет. Экономное расходование высоты, скорости,
    кинетической энергии тяжелого самолета. Учет изменения скорости по мере
    падения высоты, учет ветра, обледенения, наличия попутных самолетов, учет
    особенностей данной машины, температуры за бортом и многого другого.

    ---


    Летом при снижении в облаках надо учитывать наличие замаскированных
    гроз. Конечно, при наличии радара их обойти нетрудно. Но летом наши радары
    от интенсивной эксплуатации и троечного качества выдают на экран такую,
    извините, информацию, что разобраться в ней может, и то с трудом, только
    штурман-рентгенолог, что ли. Да и попробуйте-ка, только что погрузившись из
    сияющего солнечного пространства в мутный полумрак облаков. И, кроме того,
    никто не гарантирует, что наклон узкого луча соответствует градуировке на
    шкале. А ведь по наклону луча мы определяем высоту верхней кромки облаков,
    которые надо обходить.
    Однажды мы приступили к снижению в Благовещенске и вошли в облака,
    прекрасно наблюдая впереди, гораздо ниже нас, засветку от грозового очага и
    рассчитывая пройти выше нее на снижении.
    И -- вскочили.
    Нас взяло "за шкирку", как щенят, и с немыслимой силой, с потрясающей
    мощью спокойно и неумолимо понесло вверх.
    Вот тогда я и испытал дикий, пещерный ужас. Грандиозность этой силы
    превосходила все мои понятия. Но никаких понятий, никаких мыслей, никаких
    чувств, кроме всепоглощающего, смертельного ужаса, я не способен был
    воспринять. Это было на одном судорожном вздохе: "Х-х-х-х!"
    Когда смотришь эти боевички, где падающий в пропасть человек кричит
    до-о-олгим криком, думаешь: не прыгали вы с парашютом... Там тоже это:
    "Х-х-х-х!" -- на вдохе, и только одна мысль: да когда же это кончится?
    Потом кровь ударила снизу. И это безысходное осознание: вскочили!
    попали!
    Шум воздуха за окном необычно, страшно изменился. Доли секунды медленно
    протекали через меня. А я сидел, вдавленный в кресло, и был беспомощен, как
    зародыш.
    И -- выплюнуло...
    Ну, может, три секунды это длилось. Спасибо грозе, что проучила и
    выпустила.
    Вошла бледная проводница, держась за плечо, и сообщила, что "Томка
    сломала ногу". Кому-то из пассажиров срочно захотелось попить, она взяла
    поднос с водой, а тут этот бросок, упала, поднос сверху... Лежит, охает.
    -- Пассажиры-то как? Сама-то ты как?
    -- Да вроде ничего. Всех пристегнули. Плечо вот...-- она сморщилась от
    боли.
    -- Томке врача...
    Вызвали по радио доктора к самолету. Сели: проливной дождь, весь перрон
    покрыт слоем воды. Для полноты счастья еще и колесо лопнуло, надо менять.
    Приборы зафиксировали перегрузку 2,35.




    У каждого человека есть такое место, такие условия, где ему спокойнее
    всего, безопаснее, увереннее, уютнее, где он чувствует себя хозяином
    положения, на своем месте, где отдыхает душой и телом; словом, как у Христа
    за пазухой. Он стремится к этому комфортному, теплому месту, к спокойному,
    благополучному состоянию; это -- идеал, и каждый старается достичь его и
    продлить.
    Для одного это, допустим, библиотека. Для другого -- пивной бар или,
    скажем, баня. Место, где уж ничего не может случиться, где тепло душе. А
    кому-то мечтается: добраться бы только до любимого дивана у телевизора... с
    кофейком...
    Для меня такое уютное, покойное, незыблемое, привычное -- дальше некуда
    -- состояние наступает в наборе высоты после взлета.
    Установили давление 760, вышли на связь с подходом, легли на курс,
    включили автопилот... Ну, продрались сквозь грозы... Идет работа в уютной,
    тихой, спокойной кабине.
    Все. Набегались, насуетились, вспотели, издергались -- все позади.
    Остываем. Летим -- и ничего не может случиться.
    - Так.... Сколько успеваем набрать на выход?
    - М-м-м... да девять сто, наверное... хотя, вряд ли.
    - Да, вряд ли. Ну, дай ему пока восемь сто.
    - Что они тем себе на кухне думают? Пора бы уже и подкрепиться.
    - Щас. Жди. Они еще ложки считают.
    - Вроде успеваем девять сто.
    Идет спокойная работа. Экипаж отдыхает.
    Да после чего отдыхать-то?
    Когда читаешь книги о летчиках, да еще написанные бывшими летчиками,
    удивляешься однообразию. Восхваляется героизм, мужество, умение принять
    решение, беззаветная преданность, риск, схватка, борьба, победа. Это обычная
    мемуарная советская литература.
    Да, был риск, было мужество, и отвага, и борьба, и победа; и
    беззаветная преданность -- куда денешься -- тоже была.
    Но была и кровь, которой написаны наши инструкции, были и мероприятия,
    чтобы исключить тот риск и ту смерть, чтобы мы, сегодняшние летчики,
    работали в воздухе так же спокойно, как, к примеру, работает у станка
    токарь.
    За что же тогда нам так рано назначают пенсию? И платят такую (по
    слухам) большую зарплату?
    Я полагаю, что не за риск, не за вредные факторы, которые, безусловно,
    есть: часовые пояса, перепады давления, вибрации, "жареный" воздух, шум,
    облучение -- да хватает их... И зарплата-то, не по слухам, скромная.
    Нет. Мне кажется, наши блага нам -- за нервное перенапряжение.
    Пришел экипаж на вылет. Ну, у кого есть телефон, тот предварительно
    позвонил и узнал, что можно, о предстоящем рейсе: хотя бы наличие самолета,
    топлива, погоды.
    Это чтобы токарь шел на завод -- и предварительно звонил: "А станок --
    есть? А электроэнергия? Заготовки? Эмульсия? А столовая работает?"
    Телефоны-то у летчиков и сейчас, в двадцать первом веке, не у всех
    есть, а в то последнее тридцатилетие двадцатого века, в котором мне довелось
    летать, телефон, автомобиль, да и государственная квартира у летчика
    считались, скажем так, почти предметами роскоши.
    Пришел экипаж на вылет, а самолет не готов. То ли поздно прилетел, то
    ли неисправность, то ли не в самолете дело, а полосу чистят, либо перебои с
    топливом ("вот только что кончилось, но состав на подходе") -- короче, есть
    ПРИЧИНА ЗАДЕРЖКИ. Все! Никому до этого рейса нет дела. То есть, если хорошо
    толкнуть, то зашевелятся... как-нибудь...потом... между расписанием... Но
    главное -- задержку есть на что списать. "Не на меня". А значит, и спешить
    некуда.
    На этот рейс и регистрация идет медленнее, и пассажиров томят в
    накопителе, и к самолету их подвезут и увезут обратно пару раз, и цех
    питания не спешит, и трап уберут к другой машине, которая идет по
    расписанию, и уборщиц не дождешься, и топливо, и воду, и ассенизационную
    машину, и груз не снимают, и почту не грузят, и багаж не подвозят...
    Кому он нужен, этот рейс?
    Только экипажу.
    Нам надо лететь. Иной раз -- с тремя посадками. Ночь медленно тянется.
    Почему-то у нас принято возить пассажиров именно ночью. Или это они так
    любят? Или это не пассажиры любят, а кто-то другой, злой
    человеконенавистник, составляющий наше расписание? Я не знаю.
    Медленно утекает наше рабочее время, 12 часов, за которые надо успеть
    долететь до конечного пункта. Глядишь -- уже оборачивается так, что придется
    где-то посреди дороги тормозить рейс и делать отдых экипажу 10 часов.
    А хуже всего, когда не хватает каких-нибудь сорока минут; вот и
    дергашься: брать на себя, превысить рабочее время, но довезти людей до
    конца, или плюнуть и уйти где-нибудь в Донецке на 10 часов в гостиницу... а
    в Одессе машину ждут в жарком вокзале пассажиры и встречающие, а экипаж уже
    подняли на вылет, а закупленная на Привозе драгоценная вишня будет истекать
    соком и киснуть в корзинах... Проклянет тебя тот экипаж -- да и опять
    ляжет... а уж выспались -- какой сон...Промучаются, вращаясь на койках, а по
    прилету встретят тебя, отводя взгляд и матеря в душе, и, уставшие, погонят
    рейс назад... а он же с задержкой -- и есть на кого списать! Кому он нужен,
    этот рейс? А дома готовится на вылет новый экипаж, не зная еще, что самолет
    придет с задержкой.

    ---
     
  10. TopicStarter Overlay
    Skygrace

    Skygrace Пользователь

    На форуме с:
    12 апр 2016
    Сообщения:
    58
    Лучшие места из книги Василия Васильевича Ершова "Раздумья ездового пса"

    Тогда только начинались полеты из нового аэропорта узбекского города
    Карши, и экипажи на вылет завозились туда пассажирами из Ташкента, или из
    других мест, неважно. Важно то, что, как обычно было принято, новый аэропорт
    сдавался как всегда под какую-то дату, под фанфары и без элементарных
    удобств, которые достраивались потом годами.
    Экипажу, прибывшему на вылет под ленинградский рейс, в силу ряда
    обстоятельств пришлось промыкаться на ногах много часов, говорят, чуть не
    сутки.
    Как и мы, красноярцы, в своем несчастном аэропорту мучились в так
    называемом профилактории для летного состава, где элементарные унитазы
    заработали-то лет через десять (а уж намерзлись...), так, полагаю, и в том
    Карши кондиционеров тоже еще не было. И экипаж, не отдохнувший, намучившийся
    по жаре перед вылетом, взлетел на пределе сил -- потому что мы так
    зарабатываем свой кусок хлеба. У шахтера свои проблемы, у металлурга --
    свои, и кто спрашивает комбайнера, сколько он спал, когда идет хлеб.
    Нет, на предполетном медосмотре экипаж, конечно же, сказал, что
    чувствует себя хорошо. Ну, скажи, что устал, что не спал перед вылетом. Был
    же случай во Владивостоке: капитан в санчасти пожаловался, что из-за комаров
    "в этом гадюшнике" -- пилотской гостинице -- не удалось поспать. Что ж:
    специально обученная тетя-медик -- на своем месте. По инструкции он
    отправила экипаж спать в тот же "гадюшник". Рейс задержали, а вечером
    "отдохнувший" экипаж вновь пошел в санчасть и уже не ерепенился, молча
    полетел.
    Так и в Карши. Молча сели, загрузили 164 пассажира и взлетели. Условия
    были обычные для Средней Азии: жара. В жару самолет очень долго набирает
    высоту. Экипаж, как предполагают, включил автопилот и... уснул. Сморило.
    Самолет добросовестно набирал высоту; автопилот выдерживал курс и тангаж.
    Скорость с набором высоты все падала и падала (тангаж в процессе набора
    положено все время уменьшать), но некому было чуть опустить нос самолета,
    чтобы восстановить скорость. Спал экипаж. В конце концов, самолет потерял
    скорость и свалился. Сработала сигнализация, экипаж проснулся, но
    определить, что же случилось с машиной, спросонья в первые секунды не смог,
    что ясно из записей внутрикабинных переговоров. Беспорядочные действия
    привели только к плоскому штопору, из которого вывести тяжелый лайнер
    невозможно.
    Если бы экипаж не спал, а самолет свалился на малой скорости, то
    своевременные и очень простые действия позволили бы вывести машину из
    сваливания практически безболезненно, ну, с потерей тысячи метров высоты. А
    так самолет свалился в штопор с высоты 11600 метров и, вращаясь, как
    кленовое семечко, плашмя упал в пустыню.
    Надо обязательно поспать перед вылетом. Как хотите.

    ---


    Знаю по опыту: самый лучший отдых перед полетом -- это сон, хотя бы два
    часа; желательно, чтобы команда "На вылет!" врывалась прямо в сновидение. И
    хотя иной раз, услышав эту команду, хочется вот тут же на месте умереть --
    лишь бы не вставать, -- все же после известного усилия приходишь в себя, а
    уж в полете явственно ощутишь, как прибавил тебе сил этот короткий глубокий
    сон перед вылетом.
    Хуже, когда, встав, надо еще долго добираться до работы и между
    подъемом и взлетом пролегает срок в несколько заполненных заботами часов.
    К примеру, когда аэропорт в черте города и добраться можно за полтора
    часа, как раньше было в Красноярске, то это отбирало гораздо меньше
    здоровья, чем сейчас, когда аэропорт находится за полсотни километров от
    города и автобус в него ночью не ходит, а днем -- раз в час, и нет гарантий,
    что не отменят. Приходится добираться за четыре часа до вылета, а значит,
    вставать за шесть, а это здоровья не добавляет.
    Еще хуже, когда и дома нет условий для полноценного отдыха. То ли
    домочадцы не понимают или не хотят понять, что отцу надо отдыхать днем --
    после ночи или перед ночным рейсом. То ли гости, то ли телефон, то ли дела
    какие. То... общежитие.
    Я раз и навсегда установил в семье правило: день перед вылетом -- мой
    день. Никаких телефонов, все выключается, даже дверной звонок. И конечно же,
    важнейшая роль в соблюдении моего отдыха ложится на супругу. Тридцать три
    года она охраняет мой покой перед вылетом, и большей частью моего летного
    долголетия я обязан ей.
    Если летчик вынужден жить в общежитии, полноценного предполетного
    отдыха у него не будет никогда.
    Можно, конечно, приехать в свой профилакторий и поспать перед рейсом --
    но кто смог уснуть в восемь вечера? Да и только задремлешь -- скрипнет
    дверь, приедет кто-то из твоего же экипажа -- поспать перед вылетом... за
    ним еще... И постоянный топот по коридору. Какой уж тут сон. Но мы вынуждены
    заезжать на ранний вылет, и ухитряемся поспать несколько часов, если,
    конечно, койка удобная. Но на моей памяти удобных кроватей в летных
    гостиницах -- раз, два и обчелся, а то все -- солдатские койки с провисшими
    панцирными сетками.
    С содроганием вспоминаю владивостокскую или краснодарскую гостиницы
    советских времен. В узкий пенал десятиметровой комнаты как-то втиснуты
    четыре койки, установленные с креном, норовящие сбросить с себя тело,
    прогнутые чуть не до пола, со скрипом и скрежетом. Стол, два стула,
    встроенный шкаф, гора одеял, раковина в углу, зеркало -- вот все удобства.
    Потолки и стены -- в трупах насекомых. Уточняю: комаров. Туалет -- в конце
    коридора; воды нет...запах... Полчища мух внутри, мириады комаров снаружи,
    лезут во все щели. И вот, в жару, наматывая на себя мокрые простыни, на
    микроскопических подушках, на залежанных, буграми, матрацах -- вертится в
    "предполетном отдыхе" экипаж. А за окном вокзальный динамик, каждые десять
    минут: "...посадка на Кавалерово... прибыл из Хабаровска..."
    Я это "Кавалерово" по гроб жизни не забуду.
    Кто-то встал, пошлепал в туалет; дверь скрипит. Открыть дверь -- чуть
    тянет сквозняк, но с ним же налетают тучи мух.
    Только задремлешь -- стук в дверь: "Командира к телефону!" Весь экипаж
    не спит и ждет, что там принесет капитан: хорошие новости или плохие. И
    снова вертятся, шлепая комаров...
    Так мы "отдыхали" десятилетиями.
    Это в последнее время авиакомпании стали уделять какое-то внимание
    отдыху экипажей. На высоком уровне появляется понимание, что капитану
    полагается отдельная комната. Иногда даже с телефоном, ну там -- с
    телевизором. Правда, кондиционеров в комнатах у экипажей, в отличие от
    начальства, пока нет, за редким исключением.

    ---


    Читаешь Артура Хейли. Красиво написано, проник, что называется. У него
    все так железно исполнительны, так бдительны, что у читателя и тени сомнения
    не возникает: он уверен, что капитан глаз не сомкнет, не оторвется от
    приборов -- и уж обеспечит...
    Так то ж -- в красивых книжках.
    Наступает в полете то состояние, когда нет никакой возможности отогнать
    наваливающийся, обволакивающий сон. Ни дышание чистым кислородом из маски,
    ни сование пальцев во вращающиеся резиновые лопасти вентилятора, ни вращение
    головой -- двадцать туда, двадцать обратно, ни трение глаз, ни сигареты, ни
    кофе, ни прикосновение влажного пальца к контакту наушников (чтоб дернуло
    слабым ударом тока при внезапной связи) -- ничто уже не помогает.
    Какой толк с того члена экипажа? Что он обеспечит?
    Я в таких случаях всегда говорю: "поспи". Сон этот, вымученный, на
    пределе сил, провальный, мертвый сон -- за 15 минут освежит. И дальше
    встряхнешься -- и заработаешь. И обеспечишь.
    Естественно, функции спящего беру на себя: мне не трудно 15 минут
    поглядывать через плечо на приборы бортинженера. Куда труднее глядеть, как
    он, борясь с дремой, выписывает головой конуса.
    Раз уж жизнь загоняет экипаж в такие условия, надо выживать. Гораздо
    надежнее, когда члены экипажа по очереди подремлют на спокойном участке
    полета.

    ---


    Сложность пилотских, штурманских расчетов не в математике, а в том, что
    в условиях дефицита времени, в меняющихся навигационных и погодных условиях,
    иной раз когда из тебя душу вытряхивает болтанка, или когда протискиваешься
    в узкий проход между грозовыми облаками, ты должен быстро и точно дать
    диспетчеру гарантию, что к определенному рубежу самолет займет заданную
    высоту. И от этой гарантии зависит положение в пространстве еще нескольких
    бортов, экипажи которых решают свои сложные задачи, опираясь и на
    рассчитанные тобой данные. Подвести их нельзя: это некрасиво, не
    по-джентльменски.
    Еще одна проблема. А способен ли данный самолет, с данной загрузкой, в
    данную жару за бортом, вообще набрать заданный эшелон?
    Мы определяем способность самолета набирать высоту таким образом. Если
    машина на заданной скорости еще скребет по 2-3 м/сек, то это уже
    практический потолок. Ну, наскребешь ты недостающие до заданного эшелона
    сто-двести метров, а дальше?
    А дальше, бывало, она как встанет крестом, так и не разгоняется. Все,
    предел, вся мощь двигателей уходит только на поддержание самолета в воздухе
    на этой скорости, а на разгон, чтобы фюзеляж встал по потоку и не создавал
    излишнего сопротивления, сил уже нет.




    У схемы захода на посадку есть не только план, с его четырьмя
    разворотами, но и профиль. Горизонтальная траектория полета после 4-го
    разворота длится недолго: на определенном удалении от торца полосы, обычно
    9-12 километров, она наклоняется к земле и подходит к торцу под углом к
    земной поверхности примерно 3 градуса. Теперь траектория снижения,
    предпосадочная прямая, получает красивое иноземное название "глиссада".
    Снижаясь, самолет идет по этой линии, норовя отклониться вправо-влево,
    вверх-вниз, а пилот, соответственно, старается вернуть машину в глиссаду:
    сначала движения с большой амплитудой, потом, по мере приближения к торцу,
    "конус" возможных отклонений сужается, а перед торцом отклонения должны быть
    минимальны.
    Пилот, который умеет выдерживать параметры движения по глиссаде с
    минимальными отклонениями, обычно не испытывает сложностей с приземлением.
    Тот же, кто не выдерживает режим, разбалтывает машину и не может собрать
    стрелки "в кучу" к торцу, обречен на неудачу.
    Весь смысл захода на посадку: вписаться в схему, выполнить 4-й
    разворот, войти в глиссаду, стабилизировать параметры и идти без отклонений
    до высоты принятия решения. На этой высоте (обычно 80-60 метров) оценить
    посадочное положение самолета и уже визуально подвести его к торцу ВПП.
    Все искусство экипажа, пилота, осуществляющего заход, сконцентрировано
    именно на глиссаде. Именно глиссада оценивает мастерство. Именно на глиссаде
    пилот проводит быстрый и точный анализ ситуации и производит тысячи
    мельчайших расчетов и действий, напряжение при которых возрастает по мере
    приближения к земле. Именно глиссадой проверяется твердость духа и твердость
    руки, именно здесь срабатывают заложенные в тренировках рефлексы, интуиция и
    чутье. И будь ты хоть семи пядей во лбу, как бы талантливо и увлекательно ты
    ни объяснял, как это надо делать, -- глиссада тебя раскусит: мастер ты или
    троечник.
    Ты покажи руками.
     
  11. VIGO

    VIGO Автор

    На форуме с:
    10 май 2015
    Сообщения:
    10.932
    Ядерный летающий монстр. Как в СССР строили атомный самолет
    Опубликовано: 2016-03-19
    [​IMG]

    В послевоенное время мир победителей был опьянен открывшимися ядерными возможностями. Причем речь идет не только об оружейном потенциале, но и вполне мирном использовании атома. В США, например, помимо атомных танков заговорили о создании даже таких бытовых мелочей, как пылесосы, работающие на цепной ядерной реакции.

    В 1955 году глава компании Lewyt обещал выпустить атомный пылесос в течение следующих 10 лет

    В начале 1946 года Соединенные Штаты, тогда еще будучи единственной страной с ядерным арсеналом, приняли решение о создании самолета с атомным двигателем. Но из-за неожиданных трудностей работы продвигались крайне медленно. Лишь девять лет спустя удалось поднять в воздух самолет с ядерным реактором на борту. По данным советской разведки, говорить о полноценном планере с атомным двигателем говорить было рано: секретный объект действительно оснастили ядерной установкой, однако она не была подключена к моторам и служила только для испытаний.

    Тем не менее деваться было некуда — раз американцы зашли так далеко, значит, и в СССР должны вести работы в том же направлении. 12 августа того же 1955 года выходит постановление Совета министров СССР №1561-868, предписывающее авиационным предприятиям начать проектирование советского атомолета.

    Летающая «утка» М-60/М-30

    Сложная задача была поставлена сразу перед несколькими конструкторскими бюро. В частности, бюро А. Н. Туполева и В. М. Мясищева должны были разработать летательные аппараты, способные работать на ядерных силовых установках. А бюро Н. Д. Кузнецова и А. М. Люльки поручили построить те самые силовые установки. Курировал эти, как и все прочие атомные проекты СССР, «отец» советской атомной бомбы Игорь Курчатов.

    Почему одни и те же задачи ставили перед несколькими КБ- Тем самым правительство хотело поддержать соревновательный характер работы инженеров. Отставание от США было приличным, поэтому догонять американцев надо было любыми путями.

    Всех работников предупредили — речь идет о проекте государственной важности, от которого зависит безопасность родины. По словам инженеров, сверхурочная работа не поощрялась — она считалась нормой. Теоретически работник мог уйти домой в 18 часов, однако коллеги смотрели на него как на пособника врага народа. На следующий день можно было не возвращаться.

    Сначала инициативу взяло на себя КБ Мясищева. Тамошние инженеры предложили проект сверхзвукового бомбардировщика М-60. Фактически речь шла об оснащении уже существовавшего М-50 ядерным реактором. Проблема первого в СССР сверхзвукового стратегического носителя М-50 как раз заключалась в катастрофических топливных «аппетитах». Даже при условии двух дозаправок в воздухе 500 тоннами керосина бомбардировщик с трудом мог бы долететь до Вашингтона и вернуться обратно.


    [​IMG]

    Казалось, все вопросы должен был решить атомный двигатель, гарантировавший практически неограниченную дальность и длительность полета. Нескольких граммов урана хватило бы на десятки часов полета. Считалось, что в экстренных случаях экипаж смог бы беспосадочно барражировать в воздухе на протяжении двух недель.

    Самолет М-60 планировали оснащать ядерной силовой установкой открытого типа, сконструированной в бюро Архипа Люльки. Такие двигатели были заметно проще и дешевле, но, как впоследствии оказалось, в авиации им было не место.



    [​IMG]

    Комбинированный турбореактивно-атомный двигатель. 1 — электростартер; 2 — заслонки; 3 — воздуховод прямоточного контура; 4 — компрессор; 5 — камера сгорания; 6 — корпус атомного реактора; 7 — тепловыделяющая сборка

    [​IMG]



    Итак, в целях безопасности ядерную установку надо было расположить как можно дальше от экипажа. Хвостовая часть фюзеляжа подходила лучше всего. Там предполагалось разместить четыре атомных турбореактивных двигателя. Далее находился бомбоотсек и, наконец, кабина экипажа. Пилотов хотели поместить в глухую свинцовую капсулу весом 60 тонн. Компенсировать отсутствие визуального обзора планировалось с помощью радиолокационных и телевизионных экранов, а также перископов. Многие функции экипажа возлагались на автоматику, а впоследствии предлагалось и вовсе перевести аппарат на полностью автономное беспилотное управление.

    [​IMG]



    Кабина экипажа. 1 — приборная панель; 2 — катапультируемые капсулы; 3 — аварийный люк; 4 — положение крышки люка при входе и выходе из кабины и катапультировании; 5 — свинец; 6 — гидрид лития; 7 — привод люка

    Из-за «грязного» типа используемых двигателей обслуживание сверхзвукового стратегического бомбардировщика М-60 надо было осуществлять с минимальным участием людей. Так, силовые установки должны были «цеплять» к самолету прямо перед полетом в автоматическом режиме. Заправка, доставка пилотов, подготовка вооружения — все это тоже должны были делать «роботы». Разумеется, для обслуживания таких атомолетов требовалась полная перестройка существующей инфраструктуры аэродромов, вплоть до закатки новых взлетно-посадочных полос толщиной не менее полуметра.

    Из-за всех этих трудностей проект создания М-60 пришлось закрыть еще на этапе чертежей. Вместо него предполагалось построить другой атомолет — М-30 с ядерной установкой закрытого типа. Конструкция реактора при этом была гораздо сложнее, зато вопрос с защитой от радиации стоял не так остро. Самолет должны были оснастить шестью турбореактивными двигателями, питавшимися от одного ядерного реактора. В случае необходимости силовая установка могла работать и на керосине. Масса защиты экипажа и двигателей была почти вдвое меньше, чем у М-60, благодаря чему самолет мог нести полезную нагрузку в 25 тонн.

    [​IMG]




    Первый полет М-30 с размахом крыльев порядка 30 метров был запланирован на 1966 год. Однако и этой машине не суждено было сойти с чертежей и хотя бы частично воплотиться в реальности. К 1960 году в противостоянии авиации и ракетчиков наметилась победа последних. Хрущева убедили, что самолеты нынче не так важны, как раньше, а ключевая роль в борьбе с внешним врагом перешла к ракетам. Как итог — сворачивание почти всех перспективных программ по атомолетам и реструктуризация соответствующих конструкторских бюро. Не минула эта участь и КБ Мясищева, которое потеряло статус самостоятельной единицы и было переориентировано на ракетно-космическую отрасль. Но у авиастроителей оставалась еще одна, последняя надежда.

    Дозвуковая «тушка»

    Конструкторскому бюро А. Н. Туполева повезло больше. Здесь инженеры параллельно с «мясищевцами» работали над собственным проектом атомолета. Но в отличие от М-60 или М-30, это была намного более приближенная к реальности модель. Во-первых, речь шла о создании дозвукового бомбардировщика на ядерной установке, что было не в пример легче по сравнению с разработкой сверхзвукового самолета. Во-вторых, машину вообще не надо было изобретать заново — для поставленных целей годился уже существующий бомбардировщик Ту-95. Фактически надо было лишь оснастить его атомным реактором.

    В марте 1956 года Совет министров СССР поручает Туполеву начать проектирование летающей атомной лаборатории на базе серийного Ту-95. В первую очередь необходимо было что-то делать с габаритами существующих атомных реакторов. Одно дело — оснастить ядерной установкой огромный ледокол, для которого фактически не было массо-габаритных ограничений. Совсем другое — поместить реактор в довольно ограниченное пространство фюзеляжа.

    [​IMG]

    Атомщики утверждали, что в любом случае надо рассчитывать на установку объемом с небольшой дом. И все же перед инженерами КБ Туполева поставили задачу — во что бы то ни стало уменьшить габариты реактора. Каждый лишний килограмм веса силовой установки тянет за собой в виде защиты еще три лишних килограмма нагрузки на самолет. Поэтому борьба велась буквально за каждый грамм. Никаких ограничений не было — денег выделяли столько, сколько было нужно. Конструктору, нашедшему способ снизить вес установки, выплачивали солидную премию.

    В конце концов Андрей Туполев показал реактор размером с огромный, но все-таки шкаф, причем полностью соответствующий всем требованиям к защите. По легенде, авиаконструктор при этом не без гордости заявил, что «домов на самолетах не возят», а главный советский атомщик Игорь Курчатов сначала был уверен, что перед ним только макет реактора, а не действующий образец.

    [​IMG]

    В итоге установку приняли и одобрили. Однако сначала надо было провести серию наземных испытаний. На основе средней части фюзеляжа бомбардировщика на одном из аэродромов под Семипалатинском построили стенд с атомной установкой. В ходе тестирования реактор вышел на заданный уровень мощности. Как оказалось, самая большая проблема касалась не столько реактора, сколько биозащиты и работы электроники — живые организмы получали слишком высокую дозу облучения, а приборы могли вести себя непредсказуемо. Решили, что отныне основное внимание надо уделять не реактору, который в принципе был готов для использования в самолетах, а надежной защите от радиации.

    Первые варианты защиты были чересчур грандиозные. Участники событий вспоминают фильтр высотой с 14-этажный дом, 12 «этажей» которого уходили под землю, а два возвышались над поверхностью. Толщина защитного слоя достигала полуметра. Конечно, найти практическое применение таким технологиям в атомолете было невозможно.

    Может, стоило воспользоваться наработками инженеров КБ Мясищева и спрятать экипаж в свинцовой капсуле без окон и дверей- Данный вариант не подходил из-за размеров и веса. Поэтому придумали защиту совершенно нового типа. Она представляла собой покрытие из свинцовых плит толщиной 5 сантиметров и 20-сантиметрового слоя из полиэтилена и церезина — продукта, получаемого из нефтяного сырья и отдаленно напоминающего хозяйственное мыло.

    [​IMG]


    Удивительно, но бюро Туполева удалось пережить непростой для авиаконструкторов 1960 год. Не в последнюю очередь благодаря тому, что атомолет на базе Ту-95 был уже вполне реальной машиной, способной подняться в воздух на атомной тяге в ближайшие годы. Осталось лишь провести воздушные испытания.

    [​IMG]

    В мае 1961 года в небо поднялся нашпигованный датчиками бомбардировщик Ту-95М №7800408 с ядерным реактором на борту и четырьмя турбовинтовыми двигателями мощностью по 15 000 лошадиных сил каждый. Атомная силовая установка не была подсоединена к моторам — самолет летел на авиакеросине, а работающий реактор пока нужен был для того, чтобы оценить поведение техники и уровень облучения пилотов. Всего с мая по август бомбардировщик совершил 34 испытательных полета.

    Выяснилось, что в течение двухдневного полета пилоты получали облучение в 5 бэр. Для сравнения, сегодня для работников АЭС считается нормой облучение до 2 бэр, но не в течение двух дней, а за год. Предполагалось, что в экипаж атомолетов будут входить мужчины старше 40 лет, у которых уже есть дети.

    [​IMG]

    Радиацию вбирал в себя и корпус бомбардировщика, который после полета надо было изолировать для «очистки» на несколько дней. В целом радиационную защиту признали эффективной, однако недоработанной. Кроме того, долгое время никто не знал, как быть с возможными авариями атомолетов и последующим заражением больших пространств ядерными компонентами. Впоследствии реактор предлагалось оснастить парашютной системой, способной в экстренном случае отделить ядерную установку от корпуса самолета и мягко ее приземлить.

    Но было поздно — внезапно атомолеты-бомбардировщики стали никому не нужны. Забросать врагов чем-нибудь посмертоноснее оказалось гораздо удобнее и дешевле с помощью межконтинентальных баллистических ракет или незаметных атомных подводных лодок. Андрей Туполев, правда, не терял надежды построить атомолет. Он рассчитывал, что в 1970-х годах начнется разработка сверхзвуковых атомных самолетов Ту-120, но этим надеждам не суждено было сбыться. Вслед за США в середине 1960-х СССР прекратил все исследования, связанные с атомолетами. Ядерный реактор еще планировали использовать в самолетах, ориентированных на охоту за подлодками. Даже провели несколько испытаний Ан-22 с атомной установкой на борту, но о прежнем размахе можно было только мечтать. Несмотря на то, что в СССР вплотную подошли к созданию атомного самолета (по сути, оставалось лишь подключить ядерную установку к двигателям), до мечты так и не дотянулись.

    Переоборудованный и прошедший десятки испытаний Ту-95, который мог стать первым в мире атомолетом, долгое время стоял на аэродроме под Семипалатинском. После снятия реактора самолет передали в Иркутское военное авиационно-техническое училище, а в ходе перестройки пустили на металлолом.

    [​IMG]

    Последние сто лет авиация играет настолько большую роль в истории человечества, что тот или иной проект запросто мог бы перевернуть развитие цивилизации. Кто знает, возможно, пойди история чуть-чуть другим путем, и сегодня небесные просторы бороздили бы пассажирские атомные самолеты, бабушкины ковры убирались бы пылесосами на ядерной тяге, смартфоны достаточно было бы заряжать раз в пять лет, а к Марсу и обратно пять раз в день курсировали бы космические корабли. Казалось, полвека назад была решена сложнейшая задача. Вот только результатами решения так никто и не воспользовался.

    http://texnomaniya.ru/yaderniiy-letayushiiy-monstr-kak-v-sssr-stroili-atomniiy-samolet
     
    Оптик нравится это.
  12. Волчишка

    Волчишка Гений

    На форуме с:
    1 сен 2013
    Сообщения:
    2.631
    Если текст в посте выходит за границы экрана и его нужно проматывать, то прячьте этот текст под спойлер, смотрите выше как сделал Виго. Проявите тем самым уважение к форумчанам.
     
  13. ОДОБРЯМС

    ОДОБРЯМС Гений

    На форуме с:
    30 авг 2013
    Сообщения:
    16.752
    Может скопировать ПСС тов. Ульянова-Ленина? Всего 55 томов...+ 2 дополнительных
     
    Вольфович и Анаконда нравится это.
  14. Арчи_Гудвин

    Арчи_Гудвин Гений

    На форуме с:
    25 сен 2013
    Сообщения:
    10.234
    Посадка Боинга.
     
    ГастЫр БайтЫр, Nike, Vladm и ещё 1-му нравится это.
  15. Оптик

    Оптик Автор

    На форуме с:
    30 авг 2013
    Сообщения:
    10.062
    Представляю состояние пассажиров (031)
     
    ГастЫр БайтЫр, Nike, Vladm и ещё 1-му нравится это.
  16. Nike

    Nike Гений

    На форуме с:
    18 май 2015
    Сообщения:
    3.519
    Походу до земли он успел такую тягу впрыснуть, что у пассажиров глаза и так на затылок полезли...
     
    Оптик и ГастЫр БайтЫр нравится это.
  17. puj

    puj Активный пользователь

    На форуме с:
    29 окт 2016
    Сообщения:
    11
    авиация, авиация ... и где она у нас? В проекте международного аэропорта? Или в тех 30-50 летних прогнивших гробах на бывшем аэродроме подскока?
     
  18. ГастЫр БайтЫр

    ГастЫр БайтЫр Гений

    На форуме с:
    19 окт 2013
    Сообщения:
    15.764
    надеюсь всё нормализуется ....

    В аэропорту немецкого города Лейпциг загорелся один из двигателей транспортника Ан-225 «Мрия», самого большого самолета в мире.
    По словам очевидцев, это произошло, когда самолет прибыл на взлетно-посадочную полосу для вылета.
    Ликвидировать возгорание приехали девять пожарных расчетов.
    Через 15 минут пламя было потушено. В настоящее время эксперты выясняют, когда «Мрия» сможет продолжить полет.
     
    Эмир-грант, Vladm и Оптик нравится это.